Глава двенадцатая - Stephen King "Insomnia"

Глава двенадцатая


1


- Что случилось, Луиза?

Она взглянула на него, и первое, что пришло ему на ум, стало

воспоминание: пьеса, которую они с Кэролайн смотрели в Бангоре восемь или

девять лег назад. Некоторые актеры изображали мертвецов, их грим составляли

ярко-белые клоунские белила и черная краска под глазами для создания

впечатления огромных пустых глазниц.

Вторая мысль была немного проще: "Енот", Луиза либо увидела отражение

его мыслей на лице, либо догадалась о своем виде, потому что, отвернувшись,

стала возиться с замком сумочки, затем просто закрыла лицо руками.

- Уходи, Ральф, - хриплым, дрожащим голосом попросила женщина. - Я

сегодня неважно себя чувствую.

При обычных обстоятельствах Ральф выполнил бы ее просьбу, поспешил бы

прочь не оглядываясь, испытывая чувство стыда из-за того, что натолкнулся на

нее, такую беззащитную, с растекшейся тушью под глазами.

Но обстоятельства встречи, окрашенные ощущением легкости и

возвышенности другого мира Дерри, заставили его остаться. К тому же Ральф

чувствовал что-то еще - простое и откровенное. Ему неприятно было видеть

Луизу, в чьем здоровом оптимизме он никогда не сомневался, одиноко сидящую в

парке и рыдающую навзрыд.

- Что случилось, Луиза?

- Я просто неважно себя чувствую! - закричала она. - Оставь меня в

покое!

Луиза уткнула лицо в обтянутые перчатками руки. Спина тряслась, рукава

голубого пальто подрагивали, и Ральф вспомнил Розали в момент, когда

лысоголовый карлик кричал на нее, приказывая подойти: собака казалась

несчастной и напуганной до смерти.

Ральф, присев рядом с Луизой, слегка обнял ее и притянул поближе.

Женщина прижалась к нему, но тело ее осталось напряженным... Словно

превратилось в камень.

- Не смотри на меня! - выкрикнула она тем же взвинченным голосом.

- Даже не смей! У меня размазалась косметика! Я специально красилась к

приезду сына и невестки... Они приезжали на завтрак... Мы собирались вместе

провести утро... "Мы отлично проведем время, ма", - сказал Гарольд... Но

причина, по которой они приехали... Видишь ли, настоящей причиной... Она

захлебнулась плачем. Ральф достал из кармана смятый, но чистый платок и

вложил его в ладонь Луизы, та не глядя взяла платок.

- Давай, - сказал он. - Можешь подчистить перышки, если хочешь, хотя ты

не выглядишь плохо, Луиза; честное слово.

"Немножко взъерошенно", - подумал он и улыбнулся, но улыбка сразу же

умерла. Он вспомнил тот сентябрьский день, когда отправился в аптеку за

упаковкой химического сна и наткнулся на стоявших у входа в парк Луизу и

Билла, живо обсуждающих демонстрацию, организованную Эдом возле здания

Центра. - В тот день Луиза была явно подавлена - Ральф вспомнил, что она

показалась ему измученной и уставшей, несмотря на взволнованность и

беспокойство, - но почти прекрасной: широкие бедра вызывали томление, глаза

горели, на щеках цвел девический румянец. Сегодня все выглядело лишь

воспоминанием; с разводами туши под глазами Луиза Чесс напоминала старого

печального клоуна, и Ральф испытал горячую вспышку ярости к тому, кто или

что вызвало эту перемену.

- Я выгляжу ужасно! - сказала Луиза, яростно орудуя платком Ральфа.

- Похожа на пугало!

- Нет, мэм, вы лишь немножко испачканы.

Наконец Луиза повернулась к нему. Ей пришлось приложить немалые усилия,

чтобы снять румяна и все остальное платком Ральфа.

- Я выгляжу ужасно? - выдохнула она. - Скажи мне правду, Ральф Робертс,

иначе окосеешь.

Он подался вперед и поцеловал влажную щеку.

- Прекрасно, Луиза. Тебе следовало бы поберечь свою неземную красоту.

Она неуверенно улыбнулась, и эта мимика вызвала еще пару слезинок.

Ральф, взяв у нее смятый платок, нежно вытер их.

- Я так рада, что именно ты застал меня здесь, а не Билл, произнесла

женщина. - Я сгорела бы со стыда, застань меня Билл рыдающей на людях. Ральф

огляделся по сторонам. Он увидел Розали, целую и невредимую, у подножия

холма между двумя кабинами общественного туалета - собака лежала, положив

морду на лапы, - но больше рядом никого не было.

- По-моему, это место полностью в нашем распоряжении, - сказал он.

- Спасибо Господу за маленькие радости. - Луиза забрала у Ральфа платок

и теперь уже более деловито принялась вытирать остатки косметики.

- Кстати, о Билле. По дороге сюда я заглянула в "Красное яблоко" - еще

до того, как я почувствовала к себе жалость и разревелась как белуга, - и

Сью сообщила мне, что вы с ним недавно повздорили. Кричали, и все такое,

прямо на улице.

- Ну, не совсем так, - натянуто улыбаясь, ответил Ральф.

- Могу я узнать причину?

- Из-за шахмат, - произнес Ральф первое, что пришло на ум. - Из-за

турнира, устраиваемого Фэем Чепином каждый год. Но это не важно. Знаешь,

иногда люди встают не с той ноги и просто ищут повод для скандала.

- Как бы я хотела, чтобы со мной было только это, пробормотала Луиза.

Она открыла сумочку, без труда справившись с замком на этот раз, и достала

пудреницу. Затем вздохнула и, даже не открывая, убрала пудреницу обратно. -

Не могу. Знаю, что это ребячество, но не могу.

Ральф сунул руку в сумочку, достал пудреницу, открыл ее и поднес

зеркало к лицу Луизы.

- Видишь? Не так уж плохо.

Луиза увернулась - так отворачивается вампир от крестного знамения. -

Угу, - пробормотала женщина. - Убери его.

- Если ты пообещаешь рассказать мне, что произошло.

- Все что угодно, только убери зеркало.

Он убрал. Некоторое время Луиза молчала, наблюдая, как ее руки

безостановочно открывают и закрывают замок сумочки. Ральф уже хотел было

поторопить женщину с рассказом, когда она взглянула на него с выражением

жалкого вызова.

- Так уж получается, что ты не единственный, кто не может спокойно

спать по ночам, Ральф.

- О чем ты гово...

- Бессонница, - отрезала она. - Я ложусь спать и засыпаю так же, как и

всегда, но теперь уже не сплю до самого утра. И даже хуже. С каждым днем я

просыпаюсь все раньше и раньше.

Ральф попытался вспомнить, говорил ли Луизе об этом аспекте своей

проблемы. Вряд ли.

- Почему ты так удивился? - спросила Луиза. - Ведь ты же не считаешь

себя единственным человеком в мире, проводящим ночи без сна.

- Конечно, нет! - с долей возмущения ответил Ральф... Но не казалось ли

ему частенько, что он единственный человек с таким видом бессонницы?

Беспомощно наблюдающий, как постепенно, минута за минутой, час за часом

разъедается время, отведенное ему на сон? Это было диким вариантом китайской

пытки водой.

- Когда это началось? - спросил он.

- За месяц или два до смерти Кэрол.

- И сколько ты теперь спишь?

- Около часа начиная с октября. - Она говорила спокойно, но Ральф

уловил робкое подрагивание ее голоса, означающее затаившуюся глубоко внутри

панику. - Судя по тому, как развиваются события, к Рождеству я вообще

перестану спать, и если это действительно случится, смогу ли я выжить? Я уже

сейчас еле выдерживаю.

Ральф хотел что-то сказать, но задал первый пришедший в голову вопрос:

- Почему тогда я никогда не видел свет в твоих окнах?

- Думаю, по той же причине, по которой и ты редко включаешь свет по

ночам, - сказала она. - Я прожила в одном месте тридцать пять лет, и мне не

нужно включать свет, чтобы найти дорогу. К тому же я не привыкла делиться

своими проблемами с посторонними. Если постоянно включать свет в два часа

ночи, рано или поздно кто-нибудь обратит на это внимание. Пойдет слушок, и

тогда кумушки начнут задавать вопросы. А я не люблю, когда суют нос в мои

дела, и не отношусь к тем людям, которые испытывают потребность всякий раз,

когда у них случается запор, сообщать об этом в газету.

Ральф рассмеялся. Луиза недоуменно взглянула на него, затем тоже

засмеялась.

Рука Ральфа по-прежнему обнимала женщину (или она самовольно вернулась

на место, после того как Ральф убрал ее? Ральф не знал, да и не стал

задумываться), и он прижал ее к себе. На этот раз Луиза мягко прильнула к

нему; ее окаменелость прошла, и Ральф был доволен.

- Ты ведь не надо мной смеешься, Ральф?

- Нет. Абсолютно.

Улыбаясь, она кивнула:

- Тогда это хорошо. Ты никогда не замечал, как я хожу по гостиной?

- Нет.

- Это потому, что перед моим домом нет уличного фонаря. Зато перед

твоим есть. Я много раз видела тебя сидящим в кресле, смотрящим на улицу или

пьющим чай.

"А я-то всегда считал, что я один!" - подумал Ральф, а затем внезапно в

его голове - одновременно смешной и тревожный - промелькнул вопрос.

Сколько раз она видела его ковыряющим в носу? Или в промежности?

Прочитав мысли Ральфа или заметив, как краска заливает его щеки, Луиза

сказала:

- Я видела лишь очертания фигуры, к тому же ты всегда в халате.

Так что не стоит беспокоиться об этом. И я надеюсь, ты понимаешь, что я

не стала бы смотреть, займись ты чем-то, не предназначенным для чужого

глаза.

Ведь не в сарае же меня воспитывали.

Ральф улыбнулся, похлопав ее по руке:

- Я знаю, Луиза. Просто для меня это... Сюрприз. Выяснить, что когда я

сидел и смотрел на улицу, кто-то смотрел на меня.

Она улыбнулась ему улыбкой, говорящей: "Не беспокойся, Ральф, для меня

ты был всего лишь частью декорации".

Он поразмышлял немного над значением этой улыбки, затем снова вернулся

к теме разговора:

- Так что же случилось, Луиза? Почему ты сидела здесь и плакала?

Только ли из-за бессонницы? Если так, то я сочувствую. Но ведь дело не

только в этом?

Улыбка исчезла с лица женщины. Ее обтянутые перчатками руки снова

сжались на коленях, и она хмуро взглянула на них.

- Есть вещи похуже бессонницы. Предательство, например. Особенно если

предают люди, которых очень любишь.


2


Луиза замолчала. Ральф не торопил ее. Он смотрел на Розали, которая,

казалось, тоже смотрела на него. Возможно, на них двоих.

- Ты знаешь, что у нас, кроме общей проблемы, еще и общий врач, Ральф?

- Ты тоже ходишь к Литчфилду?

- Обычно ходила к нему. Мне его порекомендовала Кэролайн.

Однако больше я к нему не пойду. Мы с ним в расчете. - Она поджала

губы. -Сукин сын!

- А что случилось?

- Почти целый год я ждала, когда все наладится само собой - как

говорится, природа возьмет свое. Не то чтобы я не помогала природе.

Возможно, мы испробовали множество одинаковых средств. - Сотовый мед? -

снова улыбнувшись, спросил Ральф. Он не смог сдержаться. "Какой

поразительный денек, - подумал он. - Столько событий, а ведь до вечера еще

далеко".

- Сотовый мед? А он помогает?

- Нет, - расплываясь в улыбке, ответил Ральф, - абсолютно не помогает,

но на вкус великолепен!

Луиза рассмеялась и обеими руками сжала его левую руку. Ральф ответил

ей легким пожатием.

- Ты ведь не обращался по этому поводу к Литчфилду?

- Нет. Записался на прием, но затем отменил визит.

- Ты это сделал потому, что не доверяешь ему? Потому что он проглядел

Кэролайн?

Ральф удивленно взглянул на женщину.

- Прости, - сказала Луиза. - Я не имела права задавать такой вопрос. -

Да нет, ничего. Просто я удивлен, услышав эту мысль от кого-то другого. Что

он... Видишь ли... Что он поставил неправильный диагноз.

- Ха! - Красивые глаза Луизы вспыхнули. - Это приходило на ум всем нам!

Билл не мог поверить, что ты не притянул его к суду на следующий день после

похорон Кэролайн. Конечно, в те дни я находилась по другую сторону баррикад,

как бешеная защищая Литчфилда. Тебе когда-нибудь хотелось убить его?

- Нет. Мне уже семьдесят, и мне не хочется провести остаток дней за

решеткой. К тому же - разве это воскресило бы Кэрол?

Луиза покачала головой.

Ральф сухо заметил:

- Однако то, что произошло с Кэрол, явилось причиной, почему я не хотел

идти к нему. Я просто не мог доверять ему больше или, возможно... Не знаю...

Нет, он действительно не мог объяснить причину. Наверняка он знал лишь то,

что отменил визит к доктору Литчфилду, как и к Джеймсу Рою Хонгу, известному

в некоторых кругах под кличкой "игловтыкатель". Этот последний визит он

отменил по совету девяностодвух-или-трехлетнего старика, который, возможно,

даже не помнит своего второго имени. Мысли Ральфа обратились к книге,

которую дал ему старина Дор, и к стихотворению, называвшемуся "Стремление",

Ральф не мог выбросить его из головы... Особенно то место, где поэт говорил

о вещах, которые проходят мимо: неизведанные чувства, непрочитанные книги,

неведомые острова, которые он никогда не увидит.

- Ральф? Ты здесь?

- Да, просто думал о Литчфилде. Размышлял, почему я отменил визит.

Луиза похлопала его по руке:

- Радуйся, что ты сделал это. А я вот пошла.

- Расскажи мне. Луиза поежилась:

- Когда дело зашло так далеко, что я больше не могла выносить это, я

пошла к нему и обо всем рассказала. На мою просьбу о снотворном Литчфилд

ответил, что не может выписать рецепт - иногда у меня бывают нарушения

сердечного ритма, а снотворное может ухудшить состояние.

- Когда ты была у него?

- В начале прошлой недели. А вчера, как гром среди ясного неба,

позвонил мой сын Гарольд и сказал, что они с Дженет хотели бы позавтракать

со мной в ресторане. Чепуха, сказала я. Я еще неплохо управляюсь в кухне.

Если уж вы пускаетесь в такой далекий путь из Бангора, то я сумею это

сделать, а потом, если вам захочется прогуляться со мной - я подумала о

бульваре, потому что мне там всегда нравилось, - я буду только рада. Именно

так я и сказала.

Она повернулась к Ральфу, горько улыбаясь.

- Я даже не задумывалась, почему это они оба приезжают среди недели,

ведь они работают, - к тому же они, должно быть, любят свою работу, потому

что говорят только О ней. Я думала лишь, какие они милые... Какие

заботливые... И я приложила все усилия, чтобы приготовиться как можно лучше

и хорошо выглядеть, дабы Дженет не заподозрила, что у меня проблемы. Об этом

я беспокоилась больше всего. Глупая старушка Луиза, "наша Луиза", как всегда

говорит Билл... Не делай вид, что удивлен, Ральф! Конечно, мне об этом

известно; ты что думаешь, я только вчера вылупилась из яйца? И он прав. Я

действительно глупа, но это не значит, что обида ранит меня не так, как

других... - Луиза снова заплакала.

- Конечно, конечно. - Ральф погладил ее по руке.

- Ты рассмеялся бы, увидев меня, - продолжала она, - когда в четыре

утра я пекла тыквенные оладьи, в четыре пятнадцать крошила грибы для

итальянского омлета, а в четыре тридцать принялась за макияж только для

того, чтобы быть уверенной, абсолютно уверенной, что Дженет не заведет "Вы

уверены, что хорошо себя чувствуете, мама Луиза?" песню. Терпеть не могу,

когда она начинает молоть вздор. И еще, Ральф. Она с самого начала знала,

что происходит со мной. Они оба знали. Поэтому я как бы выставила себя на

посмешище.

Ральф считал, что внимательно следит за нитью рассказа, но, очевидно,

все же упустил что-то.

- Знали? Откуда?

- Им рассказал Литчфилд! - вскричала Луиза. Лицо ее снова сморщилось,

но теперь Ральф увидел в нем не боль или обиду, а ужасный, горестный гнев. -

Этот ублюдок позвонил моему сыну и ВСЕ ЕМУ РАССКАЗАЛ!

Ральф онемел.

- Луиза, он не мог сделать этого, - произнес он, вновь обретя дар речи.

- Существует профессиональная тайна... Твоему сыну известно об этом, потому

что он юрист, они тоже обязаны хранить профессиональную тайну. Врач никому

не имеет права рассказать о том, что поведал ему пациент, пока пациент...

- О Боже! - Луиза закатила глаза. - Боже праведный! В каком мире ты

живешь, Ральф? Люди, подобные Литчфилду, поступают так, как считают нужным.

Я-то знала, поэтому дважды глупа, что пошла к нему. Карл Литчфилд -

самонадеянный, тщеславный болван, которого больше интересует, как он

выглядит в подтяжках и стильных рубашках, чем судьба пациентов. - Какой

цинизм!

- И правда, это-то и печально. Знаешь что? Сейчас ему тридцать пять или

тридцать шесть, он считает, что, когда ему исполнится сорок, он просто...

Остановится. Останется сорокалетним столько, сколько захочет. Он считает,

что в шестьдесят люди превращаются в дряхлых стариков и что большинство из

них впадают в старческий маразм после шестидесяти пяти, а уж коль вам

удастся дожить до восьмидесяти, то нужно благодарить судьбу, если дети

отвезут вас к доктору Кеворкяну <Ставший недавно героем нашумевшего

судебного процесса, доктор Кеворкян по желанию обреченных на смерть

пациентов применял разработанный им безболезненный метод мгновенной

эвтаназии - добровольного ухода из жизни.>. Дети не имеют права на

откровения родителей, и, по мнению Литчфилда, такие старики, как мы, лишены

всяческого доверия детей. Это не в общих интересах.

- Только я вышла из кабинета Литчфилда, как он позвонил Гарольду в

Бангор и наябедничал, что я не сплю и страдаю депрессией, к тому же у меня

проблемы с восприятием, вкупе с преждевременным расстройством сознания.

А затем он сказал: "Вы должны помнить, что ваша мать стареет, мистер

Чесс, и на вашем месте я серьезно задумался бы над ее положением здесь, в

Дерри".

- Не может быть! - удивившись и ужаснувшись одновременно, воскликнул

Ральф. - Неужели... Луиза мрачно кивнула:

- Он сообщил об этом Гарольду, а Гарольд передал мне, и вот теперь я

рассказываю тебе. Бедная я, глупая, даже не знаю, что такое "преждевременное

расстройство сознания", и никто из них не захотел объяснить мне. Я

посмотрела значение слова "сознание" в словаре и знаешь, что оно означает?

- Мышление, - ответил Ральф.

- Правильно. Мой врач позвонил моему сыну, чтобы сообщить, что я схожу

с ума! - Луиза, гневно рассмеявшись, снова воспользовалась платком Ральфа,

чтобы утереть слезы.

- Не могу в это поверить, - сказал Ральф, но самым ужасным было то, что

он верил. Со времени смерти Кэролайн он стал сознавать, что naivete

, с которой он смотрел на мир до восемнадцати

лет, не исчезла в момент пересечения рубежа между детством и зрелостью; эта

особая наивность возникла снова, когда он от зрелости перешел к старости.

Его по-прежнему многое удивляло... Хотя "удивление" было не совсем

подходящим словом. Скорее, многое выбивало его из колеи.

Например, маленькие ампулы под Мостом Поцелуев. Однажды в июле он,

совершая длительную прогулку в сторону Бэсси-парка, спустился под мост,

чтобы немного отдохнуть в тени. Только он устроился поудобнее, как заметил в

траве кусочки разбитого стекла. Раздвинув палкой высокую траву, он обнаружил

шесть или восемь небольших ампул. В одной на самом дне виднелось белое

кристаллическое вещество. Ральф поднял ампулу, и когда он удивленно подносил

ее к глазам, до него дошло, что перед ним остатки пиршества наркоманов.

Ральф выронил ампулу, как будто та была раскаленной. Он до сих пор помнил

немой шок и безуспешную попытку убедить себя, что ошибается, что это не

может быть тем, о чем он подумал, по крайней мере не в его родном тихом

городке в пятидесяти милях от Бостона. Именно вновь появившаяся naive была

шокирована; казалось, эта часть его верила (или верила до того, как он

обнаружил ампулы в траве под Мостом Поцелуев), что газетные истории об

эпидемии распространения кокаина настолько же правдоподобны, как и

теледетективы или фильмы с участием Жан-Клода Ван Дамма. Теперь он вновь

испытывал подобный шок.

- Гарольд сказал, что они хотели "доставить меня в Бангор" и показать

мне одно место, - рассказывала Луиза. - Теперь сын уже не возит меня; он

меня доставляет. Как будто я депеша или посылка. Они привезли с собой кипу

брошюр, и когда Гарольд кивнул Дженет, та быстро достала их...

- Тише, тише. Какое место? Какие брошюры?

- Извини, я перескакиваю. Это место в Бангоре называется Ривервью

Эстейт.

Название было знакомо Ральфу; у него самого хранился проспект этого

заведения, в котором собирали людей старше шестидесяти пяти. Они с

Мак-Говерном еще пошутили по этому поводу... Только вот шутки отдавали

горечью - словно дети, бредущие по кладбищу.

- Черт, Луиза, - это же дом для престарелых?

- Нет, сэр! - воскликнула она, невинно округляя глаза. - Я так назвала

его, но Гарольд и Дженет наставили меня на путь истинный. Нет, Ральф,

Ривервью Эстейт - совместное домовладение пожилых граждан, желающих жить в

обществе себе подобных! Когда Гарольд сообщил мне это, я спросила:

"Неужели? Позвольте мне кое-что сказать вам обоим - вы можете сделать

пирог из "Макдональдса", завернуть его в серебряную фольгу и сказать, что

перед вами французская тартинка, но все равно это останется фруктовым

пирогом из "Макдональдса".

Едва я произнесла это, как Гарольд начал покрываться пятнами, но Дженет

лишь мило улыбнулась своей улыбочкой, которую она приберегает для особых

случаев, так как отлично знает, насколько меня раздражает эта улыбка. Она

сказала: "Ну почему бы нам все равно не просмотреть проспекты, мама Луиза?

Вы ведь не откажете нам в этом после того, как мы взяли отгул и примчались

сюда?"

- Как будто Дерри находится в центре Африки, - пробормотал Ральф.

Луиза взяла его за руку и сказала то, что рассмешило Ральфа:

- О, для нее так оно и есть!

- Это случилось до того или после того, как ты выяснила, что Литчфилд

наябедничал? - спросил Ральф. Он намеренно употребил то же слово, сказанное

Луизой: казалось, в данной ситуации оно подходило больше всего.

"Нарушил конфиденциальность" - звучало бы слишком претенциозно по

отношению к тому, что сделал этот человек. Литчфилд просто наябедничал.

- До того. Я подумала, отчего бы не просмотреть рекламные проспекты?

Ведь они проехали сорок миль, к тому же я от этого не умру. И я

смотрела, пока они ели приготовленный мною завтрак и пили кофе.

Ну и местечко это Ривервью, скажу я тебе. Двадцать четыре часа в сутки

дежурит медицинский персонал, у них своя кухня. Когда переезжаешь туда,

можешь сам решать, что есть. У них Красная диета, Голубая диета, Зеленая

диета и Желтая диета. Еще три или четыре цвета. Не запомнила все, но желтая

- для диабетиков, а голубая - для полных.

Ральф подумал о трехразовом приеме научно сбалансированной пищи -

никакой пиццы, никаких сэндвичей, никаких бургеров, - и ему стало грустно. -

К тому же, - с напускной веселостью произнесла Луиза, - у них имеется

пневматическая труба, доставляющая ежедневные таблетки прямо в комнаты. Ну

разве не замечательно, Ральф?

- Наверное.

- Как великолепно, это будущее. К тому же у них есть компьютер, и могу

спорить, что у него не бывает нарушений восприятия. Специальный автобус

отвозит людей, обитающих в Ривервью, в культурный центр дважды в неделю, на

нем же они отправляются за покупками. Обязательно нужно пользоваться

автобусом, потому что вождение автомобиля запрещено правилами данного

заведения.

- Отличная мысль, - сказал Ральф, слегка пожимая ладонь Луизы. - Что

такое двое пьяных по сравнению со старой калошей с ускользающим восприятием

за рулем "бьюика-седана"?

Женщина не улыбнулась, как он надеялся.

- От фотографий на этих брошюрах кровь стыла у меня в жилах.

Старенькие леди, играющие в канасту. Старики, бросающие подковы. И те и

другие вместе в большом, обшитом сосной зале - он у них называется

Риверхолл, - предназначенном для танцев. Отличное название, тебе не кажется?

Ривер-холл .

- Звучит неплохо.

- Это название напоминает мне покои в заколдованном замке. Но я

посещала некоторых своих старых приятельниц в Строуберри-Филд - доме для

престарелых в Скоухегане, - и я ни с чем не спутаю этот зал для стариков.

Как его ни назови, он все равно останется медицинским кабинетом, хоть и с

множеством настольных игр в углу и головоломок для раскладывания, в которых

всегда отсутствует несколько карточек, и вечно включенным телевизором,

показывающим какую-то белиберду, в которой красивые люди срывают друг с

друга одежду и катаются по полу перед камином. В этих комнатах всегда пахнет

мастикой... И мочой... Дешевой карамелью, продающейся в жестяных

коробочках... И отчаянием.

Луиза взглянула на него темными глазами:

- Мне только шестьдесят восемь, Ральф. Я знаю, что шестьдесят восемь

ничего не говорят доктору Фонтанирующая Юность, но мне это говорит о многом,

потому что моя мать умерла в прошлом году в возрасте девяноста девяти лет, а

отец дожил до восьмидесяти шести. В нашей семье умереть в восемьдесят -

значит умереть молодым... И если мне придется прожить двенадцать лет в

месте, где к обеду приглашают по громкоговорителю, я сойду с ума.

- Я тоже.

- Однако я досмотрела. Я хотела быть вежливой. Закончив, я аккуратно

сложила проспекты и вернула их Дженет. Сказала, что было интересно, и

поблагодарила ее. Она кивнула, улыбнувшись, и убрала их в сумочку. Я

подумала, что на этом дело и кончится, но тут Гарольд произнес:

"Надевай пальто, мама".

Я так испугалась, что даже не могла вздохнуть. Я подумала, что они уже

все устроили и что если я откажусь, то Гарольд откроет дверь, и там окажутся

двое или трое мужчин в белых халатах, один из них улыбнется и скажет: "Не

беспокойтесь, миссис Чесс; как только вы примете первые таблетки, вам не

захочется жить в ином месте".

"Я не хочу надевать пальто, - сказала я Гарольду, пытаясь произнести

это тоном, которым разговаривала с ним десятилетним, когда он грязнил в

кухне, но сердце так сильно билось у меня в груди, что я слышала его стук в

своем голосе. - Я передумала насчет прогулки. Мне многое еще предстоит

сделать сегодня". И тогда Дженет хихикнула, ее смешок бесит меня еще больше,

чем ее приторная улыбка, и сказала: "Но почему, мама Луиза, неужели у вас

такие важные дела, что вы не можете поехать с нами в Бангор, после того как

мы взяли отгул и приехали в Дерри, чтобы повидать вас?"

Эта женщина не упустит возможности уколоть меня, но я отвечаю ей

взаимностью. Я просто вынуждена это делать потому, что за всю свою жизнь не

видела, чтобы одна женщина так часто улыбалась другой, не испытывая желания

вцепиться ей в глотку. Но я все же ответила, что мне нужно вымыть пол в

кухне. "Взгляни-ка, - сказала я. - Видишь, какой он грязный?"

"Ха! - воскликнул Гарольд. - Не могу доверить, что ты отправишь нас

обратно с пустыми руками, после того как мы проделали такой путь, ма".

"Я не перееду в это место, как далеко бы вы ни зашли, - ответила я, -

так что можете выбросить эту мысль из головы. Я прожила в Дерри тридцать

пять лет, половину своей жизни. Все мои друзья живут здесь, и я не уеду".

Они переглянулись, как переглядываются родители, когда ребенок перестает

быть милым, послушным и вцепляется им в хвост. Дженет, похлопав меня по

плечу, сказала: "Не надо так расстраиваться, мама Луиза, мы хотим, чтобы

пока вы только посмотрели". Как будто это всего лишь рекламный проспект, и

все, что от меня требовалось, - вежливость. Правда, от ее слов у меня

немного отлегло от сердца. Я должна была знать, что они не могут заставить

меня жить там и даже не смогут оплачивать сами мое проживание.

Они рассчитывали сделать это на деньги мистера Чесса - его пенсию и

страховку, потому что он умер от производственной травмы.

Выяснилось, что они уже назначили встречу на одиннадцать часов, мне

только должны были показать и рассказать. Оттого, что все это обрушилось

сразу, я была испугана, но меня ранило снисходительное высокомерие, с каким

они обращались со мной, и бесило, что в каждой второй фразе Дженет упоминала

об отгуле. Очевидный намек, что отгул она могла бы провести намного лучше, а

не тратить его на поездку в Дерри для свидания с толстым мешком,

приходящимся ей свекровью.

"Перестаньте волноваться, мама, и поедем, - сказала она. Как будто мне

так понравилась их идея, что от волнения я не знала, какую шляпку выбрать. -

Надевайте пальто. Я помогу убрать со стола, когда мы вернемся".

"Вы что, не слышали меня? - спросила я. - Я никуда не еду.

Зачем тратить такой чудесный осенний день на поездку туда, где я

никогда не буду жить? И вообще, кто дал вам право являться ко мне и

устраивать весь этот спектакль? Почему никто из вас не позвонил и не сказал:

"У меня появилась одна мысль, мамочка, хочешь послушать?" Разве не так

поступили бы вы со своими друзьями?"

И когда я сказала это, они снова переглянулись... - Луиза вздохнула, в

последний раз промокнула глаза и отдала Ральфу промокший платок. - По их

взглядам я поняла, что еще ничего не закончилось. Возможно, я узнала это по

выражению лица Гарольда - точно так же он выглядел, когда таскал шоколад из

кладовой. А Дженет... О, ее выражение мне не нравилось больше всего! Я

называла это "выражение бульдозера". И тогда она спросила Гарольда, сам ли

он расскажет, что сообщил ему доктор, или это лучше сделать ей.

В результате они рассказывали оба, и к тому времени, когда выложили

все, я была в таком гневе и таком страхе, будто подо мной рухнула земля.

Единственное, что никак не укладывалось у меня в голове, - как же Карл

Литчфилд осмелился рассказать Гарольду то, что, считала я, останется между

нами. Просто позвонил и рассказал, будто это было в порядке вещей. "Значит,

ты считаешь меня сумасшедшей? - спросила я Гарольда. - К тому идет? Ты и

Дженет полагаете, что к шестидесяти восьми годам у меня крыша поехала?"

Гарольд покраснел, стал шаркать ногами и что-то бормотать. Мол, он

ничего такого не думает, но он должен побеспокоиться о моей безопасности,

как я беспокоилась о нем, когда он был маленьким. И все это время Дженет

сидела у разделочного стола, теребила оладью и бросала на своего муженька

взгляды, из-за которых мне хотелось ее придушить - будто она считала, что он

неоперившийся петушок, пытающийся говорить как юрист. Затем Дженет встала и

спросила, может ли она "воспользоваться удобствами". Я еле сдержалась, чтобы

не сказать, какое это будет облегчение, если она выйдет хотя бы на пару

минут.

"Спасибо, мама Луиза, - сказала она. - Я ненадолго. Нам с Гарри нужно

скоро уезжать. Если вы считаете, что не можете поехать на назначенную

встречу, нам больше не о чем говорить".

- Какая прелесть, - заметил Ральф.

- Моему терпению настал конец, я и так сдерживалась слишком долго. "Я

всегда прихожу на встречи, Дженет Чесс, - отрезала я, - но только на те,

которые назначаю сама. И мне нет дела до тех визитов, о которых за меня

договариваются другие". Она воздела руки вверх, как будто я была самым

неразумным человеком на земле, и оставила нас наедине с Гарольдом. Он

смотрел на меня огромными карими глазами так, словно ждал извинений. Мне

даже начало казаться, уж не следует ли извиниться, только бы с его лица

исчезло выражение коккер-спаниеля, но я этого не сделала. Ни за что. Я

просто смотрела на него, и вскоре он не выдержал и сказал, чтобы я перестала

сердиться. Гарольд сказал, что он просто беспокоится, как я тут живу совсем

одна и, мол, он просто пытался быть хорошим сыном, а Дженет - хорошей

дочерью.

"Думаю, я понимаю, - сухо ответила я, - но ты должен бы знать, что

любовь и участие выражаются совсем иначе, не плетением закулисных интриг".

Тогда Гарольд поднялся и заявил, что они с Джен вовсе ничего не плели.

Он взглянул в сторону туалета, когда говорил, и я поняла, что истинный смысл

его фразы заключается в том, что это Джен не считает их действия плетением

интриг. Он сказал, что все произошло не так, как я думаю, - что Литчфилд

позвонил ему, а не наоборот.

"Ладно, - сказала я, - но почему тогда ты не положил трубку, когда

понял, по какому поводу он звонит? Ведь это было нечестно с его стороны.

Что на тебя нашло, Гарольд?"

- Он стал ходить кругами - я даже думала, что он начнет извиняться, -

когда вернулась Дженет, и тут произошло такое!.. Она спросила, где мои

бриллиантовые серьги, которые они подарили мне на Рождество. Это была

настолько резкая смена темы разговора, что поначалу я могла только брызгать

слюной и думала, как бы действительно не сойти с ума. Но в конце концов мне

удалось сказать, что они лежат на китайском блюде на комоде в спальне, как и

всегда. У меня есть шкатулка для драгоценностей, но я держу эти серьги и еще

пару хороших вещичек сверху, потому что от одного вида их у меня поднимается

настроение. Кроме того, сережки дешевенькие, вряд ли кто-нибудь вломится в

дом, чтобы украсть их. То же самое можно сказать о моем обручальном кольце и

камее из слоновой кости, их я тоже держу на блюде. Луиза виновато посмотрела

на Ральфа. Тот снова пожал ее руку.

Женщина улыбнулась и глубоко вздохнула:

- Это выше моих сил.

- Если ты не хочешь рассказывать...

- Нет, мне необходимо выговориться... Но только все равно после

определенного момента я не могу припомнить, что же именно произошло. Все

было так ужасно. Видишь ли, Дженет сказала, что она знает, где я их храню,

но сережек там нет. Обручальное кольцо на месте, камея тоже, а вот серег

нет. Я пошла проверить, и она оказалась права. Мы все перевернули,

заглядывали во все углы, но не нашли. Они исчезли.

Теперь Луиза обеими руками вцепилась в Ральфа и говорила, казалось,

только для застежки его куртки.

- Мы вынули всю одежду из комода... Гарольд отодвинул комод от стены и

заглянул под него... Под кровать и под диван... И, казалось, каждый раз,

когда я смотрела на Дженет, она поглядывала на меня своими сладенькими,

широко открытыми глазками. Сладенькими, как тающее масло, и ей не надо было

ничего говорить вслух, потому что я и так все знала. "Видишь? Понимаешь

теперь, как прав доктор Литчфилд, позвонив нам, и как правы мы,

договорившись о встрече? И какая же ты глупая. Потому что тебе настоятельно

необходимо находиться в таком месте, как Ривервью Эстейт, и происходящее

тому доказательство. Ты потеряла замечательные серьги, наш подарок к

Рождеству, у тебя серьезные нарушения процесса мышления, доказательства

налицо. Еще немного, и ты забудешь выключить газ... Иди душ..."

Луиза снова заплакала, и от ее слез у Ральфа защемило в груди - это

были глубокие, скорбные рыдания человека, пристыженного до глубины души.

Луиза спрятала лицо у него на плече. Ральф крепче обнял ее. "Луиза, -

подумал он. - Наша Луиза". Но нет: ему больше не нравилось такое обращение,

если вообще когда-нибудь нравилось.

"Моя Луиза", - подумал он, и в тот же момент, как будто с одобрения

некой великой силы, день снова начал наполняться светом. Звуки приобрели

новый резонанс. Ральф взглянул на свои руки, переплетенные с руками Луизы, и

увидел приятные, серо-голубые нимбы цвета сигаретного дыма вокруг них.

Ауры вернулись.


3


- Следовало выставить их за дверь в ту же минуту, когда ты поняла, что

серьги исчезли, - услышал он свой голос, и каждое слово звучало отдельно.

Уникально. - В ту же секунду.

- О, теперь я это понимаю, - сказала Луиза. - Она только и ждала, когда

я заглотну наживку, но я была так расстроена - сначала пререканиями по

поводу поездки в Бангор, затем историей о том, что мой врач поведал им то,

что обязан был хранить в тайне, а в довершение ко всему выяснилось, что я

потеряла самую драгоценную из своих вещей. И знаешь, в чем вся соль?

Именно она обнаружила исчезновение сережек. И ты станешь винить меня,

что я не знала, как мне поступить?

- Нет, - ответил Ральф, поднося ее руку к губам. Движение их рук в

воздухе обрело звучание, напоминая хриплый шорох ладони, скользящей по

шерстяному одеялу, и на мгновение он ясно увидел форму своих губ на тыльной

стороне ее правой перчатки, отпечатанных в голубом поцелуе.

Луиза улыбнулась:

- Спасибо, Ральф.

- Всегда рад служить.

- Мне кажется, тебе отлично известно, чем все закончилось, да?

Джен сказала: "Вам действительно нужна забота, мама Луиза, доктор

Литчфилд говорит, что вы вступили в ту пору жизни, когда человек уже не

может позаботиться о себе сам, поэтому мы и подумали о Ривервью Эстейт.

Простите, что прогневали вас, но действовать нужно было быстро. Теперь вы

видите почему".

Ральф взглянул вверх. Небо казалось водопадом зелено-синего огня,

перемежаемого редкими облаками, похожими на хромированные аэромобили.

Посмотрев вниз, он увидел Розали, по-прежнему лежащую у подножия холма.

Темно-серая "веревочка" уходила вверх от ее морды, покачиваясь на

прохладном октябрьском ветру.

- И тогда я просто вышла из себя... - Луиза помолчала, улыбаясь.

Ральф подумал, что это первая за целый день улыбка, выражающая

неподдельный юмор, а не только приятные эмоции. - Совсем не просто. Окажись

тогда рядом мой внучатый племянник, он сказал бы: "Няня стала ядерной".

Ральф рассмеялся, и Луиза смеялась вместе с ним, но ее смех звучал

несколько натянуто.

- Меня раздражало лишь одно: Дженет знала, что это произойдет.

Она хотела, чтобы я взорвалась, потому что знает, как потом меня

терзает чувство вины. И это так. Я закричала, чтобы они убирались к чертовой

матери. Гарольд выглядел так, будто ему хотелось провалиться сквозь землю -

крики всегда приводили его в замешательство, - но Джен сидела, сложив на

коленях, улыбалась и даже кивала головой, как бы говоря: "Все правильно,

мама Луиза, продолжай, выпусти яд из своих старых кишок, а когда он весь

выйдет, возможно, ты внемлешь голосу разума".

Луиза тяжело вздохнула:

- А затем что-то произошло. Правда, я не уверена, что именно.

Случилось это уже не в первый раз, но теперь все произошло еще ужаснее.

Боюсь, произошел своего рода... Своего рода приступ. В общем, я стала

по-иному видеть Дженет, неким забавным образом... По-настоящему пугающим

образом. И я сказала нечто, наконец-то дошедшее до нее. Я не могу точно

вспомнить слова, да и вряд ли мне этого хочется, но они определенно стерли с

ее лица эту приторно-сладкую улыбочку, которую я так ненавидела. На самом

деле она чуть ли не вытолкнула Гарольда из дома. Последнее, что я помню,

были ее слова, мол, один из них позвонит мне, когда у меня прекратится

истерический припадок и я перестану обвинять людей, которые меня любят.

После их отъезда я еще немного побыла дома, а затем отправилась в парк.

Иногда на солнышке чувствуешь себя намного лучше. Я перекусила в "Красном

яблоке", именно тогда я и услышала, что вы с Биллом поссорились.

Как ты думаешь, между вами действительно пробежала черная кошка?

Ральф покачал головой:

- Нет - мы все уладим. Мне нравится Билл, но...

- ...но с ним нужно следить за своими словами, - закончила Луиза. -К

тому же, Ральф, могу добавить, не следует воспринимать его речи серьезно. На

этот раз Ральф пожал ее руку.

- Для тебя это тоже может оказаться хорошим советом, Луиза, не следует

принимать близко к сердцу то, что произошло сегодня утром.

Она вздохнула:

- Может, и так, но это тяжело. В самом конце я сказала что-то ужасное,

Ральф. Ужасное. Эта ее противная улыбочка... Радуга понимания внезапно

зажглась в голове Ральфа. В ее свете он увидел нечто крайне важное,

казавшееся несомненным и предопределенным.

Впервые с того момента, когда вернулись ауры... Или он вернулся к ним.

Ральф повернулся к Луизе. Та сидела в капсуле прозрачного серого цвета,

яркого, как утренний летний туман, вот-вот готовый озариться первыми лучами

солнца. Именно это превращало женщину, которую Билл Мак-Говерн называл "наша

Луиза", в существо огромного достоинства... И красоты.

"Она похожа на Эос, - подумал Ральф. -- Богиню утренней зари".

Луиза поерзала на скамье:

- Ральф? Почему ты так на меня смотришь? "Потому что ты красива и

потому что я влюбился в тебя, - восхищенно подумал Ральф. - Прямо сейчас моя

любовь так велика, что мне кажется, будто я тону, и мне приятно умереть".

- Потому что ты должна вспомнить, что именно сказала.

Женщина снова нервно затеребила замок своей сумочки.

- Нет, я...

- Сможешь. Ты сказала своей невестке, что она взяла серьги.

Она сделала это потому, что видела, насколько тверда твоя решимость не

ехать с ними, а твоя невестка сходит с ума, когда не получает того, чего

хочет... От этого она становится ядерной. Она сделала это, потому что ты

заткнула ее за пояс. Разве не так?

Луиза смотрела на него округлившимися от испуга глазами:

- Откуда тебе это известно, Ральф? Откуда тебе все известно о ней?

- Я знаю, потому что знаешь ты, а ты знаешь, потому что видела.

- О нет, - прошептала Луиза. - Нет, я ничего не видела... Я все время

находилась в кухне вместе с Гарольдом.

- Не тогда, не тогда, когда она это сделала, а когда вернулась.

Ты видела это в ней и вокруг нее.

Как и он сам видел теперь жену Гарольда Чесса в Луизе, будто женщина,

сидящая рядом с ним, превратилась в линзу. Дженет Чесс была высокой,

белолицей и длинноногой. Ее щеки пестрели веснушками, которые она усердно

запудривала, а волосы переливались вспышками рыжего. Этим утром она приехала

в Дерри, уложив свои великолепные волосы на одно плечо. Что еще знал Ральф о

женщине, которую никогда не видел?

Все, абсолютно все.

"Она затушевывает веснушки специальным карандашом, так как считает, что

они делают ее несолидной; ведь люди не воспринимают веснушчатых серьезно. У

нее красивые ноги, и она это знает. На работу она ходит в юбке-шортах, но

сегодня, отправляясь проведать (старую суку) маму Луизу, надела кардиган и

старые джинсы. Одежда для Дерри. У нее задержка. Она уже достигла того

возраста, когда месячные не приходят регулярно, как раньше, и во время

двух-трехдневных менопауз, периода, когда все вокруг кажется стеклянным, а

окружающие представляются либо тупыми, либо противными, она становится

сумасбродной. Возможно, именно в этом кроется настоящая причина ее

поступка".

Ральф увидел женщину, выходящую из крошечной ванной. Увидел, как она,

метнув яростный взгляд на кухонную дверь - ив помине не было приторного

выражения на ее плоском, напряженном лице, - схватила серьги с блюда и

сунула их в левый карман джинсов. Нет, Луиза не была свидетелем подлого

воровства, но оно изменило цвет ауры Дженет Чесс с бледно-зеленого на

сложный многослойный рисунок состоящий из коричневого и красного, и Луиза

сразу увидела это и поняла - возможно, не имея ни малейшего представления,

что происходит с ней на самом деле.

- Да, она взяла серьги, - сказал Ральф. Он видел, как серый дымок

струится вдоль зрачков широко открытых глаз Луизы. Он мог бы смотреть на них

целый день.

- Да, но...

- Согласись ты поехать с ними на назначенную встречу в Ривервью Эстейт,

могу поклясться, что ты нашла бы их после ее следующего визита... Или,

скорее всего, она нашла бы их. Просто счастливая случайность. "О, мама

Луиза, посмотрите-ка, что я нашла!" Под раковиной, или в шкафу, или в темном

углу.

- Да. - Теперь Луиза зачарованно, словно загипнотизированная, смотрела

в лицо Ральфа. - Она, должно быть, ужасно себя чувствует... И не осмелится

принести их назад, ведь так? Только не после того, что я сказала. Ральф,

откуда ты знаешь!

- Оттуда же, откуда и ты. И давно ты видишь ауры, Луиза?


4


- Ауры? Понятия не имею, что ты имеешь в виду. - Только она прекрасно

понимала.

- Литчфилд рассказал твоему сыну о бессоннице, но сомневаюсь, чтобы

только одно это толкнуло Литчфилда... Наябедничать. Другое дело то, что он

назвал проблемой с восприятием. Я невероятно удивлен предположением, что

кто-то мог посчитать тебя свихнувшейся, хотя и сам в последнее время

испытываю идентичные проблемы.

- Ты!

- Да, мэм. Затем, вспомни, пару минут назад ты сказала нечто более

интересное. Ты сказала, что стала видеть Дженет забавным образом. Пугающим

образом. Ты не можешь вспомнить, что именно сказала перед самым их уходом,

но ты отлично помнишь, что именно чувствовала. Ты видишь другую часть мира -

остальную часть мира. Формы вокруг вещей, формы внутри них, звуки без

звуков. Я называю это миром аур, и именно это наблюдаешь ты. Так, Луиза? Она

молча смотрела на него, затем спрятала лицо в ладонях.

- Я думала, что теряю разум, - сказала она, а затем повторила снова: -

О, Ральф, я думала, что теряю разум.


5


Ральф прижал Луизу к себе, затем отпустил и приподнял пальцем ее лицо

за подбородок.

- Только не надо больше слез, - сказал он. - У меня нет второго платка.

- Не надо больше слез, - согласилась женщина, но глаза ее опять

предательски заблестели. - Ральф, если бы ты только знал, как это было

ужасно...

- Я знаю.

Она ослепительно улыбнулась:

- Да... Думаю, тебе известно.

- То, что заставило этого идиота Литчфилда решить, что ты теряешь разум

- скорее всего, он подумал о болезни Альцгеймера, - не просто бессонница, а

бессонница, сопровождаемая чем-то еще, чем-то, что он принял за

галлюцинации. Правильно?

- Наверное, только мне он ничего не сказал. Когда я рассказывала ему о

вещах, которые я вижу - красках и обо всем остальном, - он казался таким

понимающим.

- Ну конечно, а как только ты вышла за дверь, он тут же позвонил твоему

сыну и сказал, чтобы тот срочно приезжал в Дерри и делал что-нибудь со своей

старой мамочкой, которая начинает видеть людей, разгуливающих в разноцветных

"конвертах" с длинными "веревочками", тянущимися вверх от их макушек.

- Ты тоже это видишь, Ральф? Ты тоже все это видишь!

- Тоже, - ответил он и рассмеялся. Смех прозвучал безумно, но Ральф не

удивился. Были тысячи вещей, о которых он хотел ее спросить; казалось, он

сходил с ума от нетерпения. Возникло и кое-что другое, настолько

неожиданное, что поначалу он даже не сумел определить, что же это такое:

возбуждение. Не просто желание, а именно возбуждение.

Луиза снова плакала. Слезы ее были цвета дымки, стелющейся над

поверхностью тихого озера, и от слезинок шел дымок, когда они скатывались по

щекам.

- Ральф... Это... Это... О Боже!

- Грандиознее, чем Майкл Джексон, правда?

Она тихо рассмеялась:

- Ну... Может быть.

- Есть название тому, что происходит с нами, Луиза, и это не

бессонница, и не безумие, и не болезнь Альцгеймера. Это гиперреальность. -

Гиперреальность, - пробормотала она. - Боже, какое экзотическое название!

- Да. Мне поведал об этом фармацевт из аптеки "Райт-Эйд" по фамилии

Уайзер. Джо Уайзер. Только в этом понятии больше смысла, чем он думает.

Больше, чем могут догадаться все здравомыслящие недоумки.

- Да, как телепатия... Если только это происходит на самом деле, вот в

чем проблема. Ральф, а мы в своем уме?

- Твоя невестка взяла сережки?

- Я... Не... Она... Да. - Луиза выпрямилась. - Да, она взяла их.

- Вне всяких сомнений?

- Да.

- Тогда ты ответила на свой вопрос. Мы в здравом уме... Но, думаю, ты

ошибаешься насчет телепатии. Мы же читаем не мысли, а ауры.

Послушай, Луиза, мне нужно о многом расспросить тебя, но в настоящий

момент я хочу знать только одно. Ты видела... - Внезапно Ральф замолчал,

размышляя, действительно ли он хочет сказать то, что вертится у него на

языке.

- Видела что?

- Ладно. Это прозвучит безумнее всего, рассказанного тобой, но я не

сошел с ума. Ты мне веришь? А я вот нет.

- Я верю тебе, - просто ответила женщина, и Ральф почувствовал, как

тяжелый камень упал с его груди. Луиза говорила правду. В этом он не

сомневался: ее вера сияла вокруг нее.

- Тогда слушай. С тех пор, как с тобой стало происходить все это, не

видела ли ты людей, которые выглядят так, будто не принадлежат Гаррисавеню?

Людей, выглядящих так, словно они вообще не принадлежат обычному миру?

Луиза непонимающе смотрела на него.

- Они лысоголовые, очень низенькие, носят белые халаты и больше всего

напоминают пришельцев из космоса, какими их изображают в бульварных

газетенках, продающихся в "Красном яблоке". Ты не видела их, когда

переживала одну из атак гиперреальности?

- Нет, ни одного.

Ральф разочарованно стукнул кулаком по колену, поразмышлял, а затем

снова посмотрел на Луизу.

- В понедельник утром, - сказал он. - До того, как у дома миссис Лочер

появились полицейские... Ты видела меня?

Очень медленно Луиза кивнула головой. Ее аура слегка потемнела, а по

диагонали замелькали тоненькие, как иглы, алые спирали.

- Ты прекрасно знаешь, кто позвонил в полицию, - произнес Ральф.

- Ведь так?

- Я знаю, что это сделал ты, - прошептала Луиза. - Раньше я только

подозревала, но теперь уверена. Когда увидела... Ты же знаешь, по твоим

краскам.

"По моим краскам", - подумал Ральф. Именно так называл это Эд Дипно. -

Но ты не видела двух маленьких версий мистера Клина, выходящих из дверей ее

дома?

- Нет, - ответила Луиза, - но это ничего не значит. Из окна моей

спальни не видно даже дома миссис Лочер. Его загораживает крыша "Красного

яблока".

Ральф обхватил голову руками. Ну конечно, еж должен был догадаться. -

Причина, по которой я подумала, будто это ты позвонил в полицию, в том, что

я, собираясь в ванную, увидела, как ты разглядываешь что-то в бинокль. Ты не

делал этого прежде, но я посчитала, что тебе просто хочется получше

рассмотреть бродячего пса, регулярно делающего обход мусорных бачков

Гаррис-авеню по четвергам. - Она показала рукой вниз. - Его.

Ральф усмехнулся:

- Это не он, это великолепная Розали.

- О! В любом случае, я пробыла в ванной очень долго, потому что нанесла

на волосы специальный бальзам. Не краску, - резко уточнила она, как будто

Ральф обвинял ее в этом, - протеины и что-то еще для того, чтобы волосы

выглядели пышнее. Когда я вышла, вокруг уже было полно полицейских.

Я взглянула на твое окно, но тебя не увидела. Либо ты ушел в другую

комнату, либо откинулся назад в своем кресле. Иногда ты так делаешь. Ральф

тряхнул головой, как бы желая прояснить ее. Значит, все эти ночи он пребывал

не в пустом театре; кое-кто находился рядом. Просто они сидели в разных

ложах.

- Луиза, мы поссорились с Биллом вовсе не из-за шахмат. Мы... У

подножия холма Розали резко залаяла и стала подниматься на лапы.

Ральф взглянул в том направлении, и у него похолодело в груди. Хотя они

сидели здесь больше получаса и никто не проходил мимо в туалет, пластиковая

дверь с табличкой "МУЖСКОЙ" начала медленно открываться.

Из дверей появился доктор N3. Панама Мак-Говерна с откусанным

полумесяцем полей была сбита набекрень, делая существо похожим на

Мак-Говерна в тот день, когда Ральф впервые увидел Билла в коричневой Федоре

- тот напоминал щеголеватого репортера из детективного фильма сороковых

годов. В руке пришелец держал ржавый скальпель.



6366606708533670.html
6366777530596263.html
6366920943158458.html
6366971110859543.html
6367182672504039.html